You are viewing the Russian CN Traveller website. If you prefer another country’s CN Traveller website, select from the list

путешествие В город

Почитать в дороге. От Тихого до Атлантики

Эссе Александра Иличевского

Александр Иличевский

По Сантьяго с бомжом, по Буэнос-Айресу в поисках следов Борхеса и по Вальпараисо по адресам Пабло Неруды путешествовал писатель Александр Иличевский.

Если достаточно длинной буровой колонной проткнуть Москву и направить ее хордой к нормали, пронизывающей планету в точке пересечения экватора и Гринвичского меридиана, то другой конец ее выйдет на поверхность в холмистой местности поблизости от бразильского речного городка Итаперуна. На какой еще иной континент мог стремиться к антиподам Чацкий двадцатого советского века по фамилии Бендер?

От Тихого до Атлантики: эссе Александра Иличевского

1 из 4

От Тихого до Атлантики: эссе Александра Иличевского

От Тихого до Атлантики: эссе Александра Иличевского
 От Тихого до Атлантики: эссе Александра Иличевского

2 из 4

 От Тихого до Атлантики: эссе Александра Иличевского

 От Тихого до Атлантики: эссе Александра Иличевского
 От Тихого до Атлантики: эссе Александра Иличевского

3 из 4

 От Тихого до Атлантики: эссе Александра Иличевского

 От Тихого до Атлантики: эссе Александра Иличевского
 От Тихого до Атлантики: эссе Александра Иличевского

4 из 4

 От Тихого до Атлантики: эссе Александра Иличевского

 От Тихого до Атлантики: эссе Александра Иличевского

Как измерить психологически расстояние, покрываемое девятнадцатичасовым перелетом? Впервые в жизни описав такую дугу по земной поверхности, я думал с усталой досадой, снимая рюкзак с полки 777-­го «боинга»: «Да за это время можно до Перекопа домчаться, если не торчать на границе в Казачьей Лопани...» О Латинской Америке я знал немного. О Бразилии – исключительно то, что описывал Иосиф Бродский в своем травелоге. Что в Рио водители – помесь Пеле и камикадзе и что на пляже воры дрессируют собак вытаскивать кошельки из брюк загорающих туристов. Об Аргентине я тоже знал немного: «Либертанго» Пьяццолы, Борхес, мясо дешевле хлеба... Давным-давно в одном из youth ­hostel’ов Нового Орлеана на соседней с моей койкой ночевал аргентинец, который на моих глазах проглотил десяток сырых сосисок даже без корочки хлеба. Пораженный такой привычкой, я спросил его: «А Борхеса ты знаешь? Писатель такой. Из твоей страны». Забираясь в спальник, он ответил: «Ага. Я слушал его лекции в универе». Я подскочил до потолка, не веря своим ушам. Борхес виделся мне совершенно недоступной, легендарной фигурой: слепой современный Гомер, сочинивший множество изящных рассказов, будоражащих и питающих воображение. Спрашивая о нем, я никак не предполагал, что след его как­-то может предстать передо мной в яви... Я пожал парню руку и потом долго не мог заснуть, взволнованный таким огромным литературным событием.

Еще об Аргентине я знал, что туда после войны хлынуло множество фашистов, что Эйхмана израильтяне выследили в Буэнос­-Айресе, чтобы повесить в Тель­-Авиве; а Бандерас снялся в странном фильме, в котором его герой получает видения о том, где именно в тайных тюрьмах находятся жертвы хунты, и его жена в том числе. Он отправляется в пампу спасать возлюбленную; ему являются птицы-­проводники – стая фламинго то там, то здесь садится близ грунтовой дороги, направляя Бандераса в нужную сторону; его привечает пожилая пара, некогда поселившаяся на ранчо в надежде, что им удастся выследить нацистских преступников: тогда в пампасах было множество скрытных немецких поселений; сейчас в некоторых производят хорошее пиво. О Чили я знал не больше. Как и все дети 1970-­х, скорбел об убитом хунтой Альенде, о замученном на стадионе, превращенном в концлагерь, Викторе Харе; восхищался в московском зоопарке ламой, ведь из шерсти такой же ламы было связано пончо, подаренное матери подругой, чей муж был капитаном дальнего плавания. Зрелая жизнь добавила сюда троцкиста и дадаиста Боланьо, автора романа «2666»... В целом Латинская Америка казалась суровым полигоном противостояния социалистических идей диктаторским.

Первое, на что я обратил внимание в Чили: униформа полицейских напоминает о хунте, ибо загнутые кверху фуражки, белая кожа краг и кобуры, покрой кителей и курток, жесткие реакции и выправка полицейских, с которой они стоят на посту – не почешутся, не ослабят осанку, нет ни одного с животом, только сухопарые спортивные фигуры, – на фоне запущенности улиц Сантьяго и неброско одевающегося населения все это притягивало взгляд. Но оказалось, что это наследие еще более раннее: военно-­силовые ведомства Чили с начала XX века были скроены по лекалам Второго рейха. Так что сходство военных и полицейских с героями «Семнадцати мгновений весны» оказалось обращено к менее кровожадным временам.

Сантьяго – большой город, линейно устроенный, что особенно заметно, если забраться на Сан-­Кристобаль – гору, на склонах которой раскинулись зоопарк и ботанический сад и чья вершина увенчана белоснежной статуей Девы Марии. При подъеме фуникулер ползет через заросли, из которых раздаются вопли экзотических птиц – классическая звуковая дорожка фильмов «Пятнадцатилетний капитан», «Остров сокровищ», «Пираты XX века». Вершина горы – святилище: сюда несут свечи, здесь молятся, а вокруг говорят шепотом или медитируют, глядя окрест - на прекрасный партер, в котором в дымке раскрывается веером город, с самым прекрасным задником из всех возможных. Форпосты Анд, высящиеся над горизонтом зубчатой полупрозрачной стеной, похожи на неподвижные облака: их чистота, величие и труднодостижимость – лучший храм, для которого необязательно божество.

Обзор с Сан­-Кристобаль широк и протяжен, как полет кондора. Вот там виднеется телевизионная башня рядом с Ла­-Монедой – правительственным дворцом, который штурмовали в 1973-­м войска Пиночета и где был застрелен (или застрелился) Альенде. Сейчас широченный проспект О’Хиггинса, на котором находится дворец, перекрыт на выходные гоночным треком. А вот там нарушает прямоугольность города излучина реки. Берега ее забраны в бетонный парапет, дно покрыто щебнем и галькой. Ее уж было хотели закатать в шоссейный асфальт и снабдить эстакадными развязками, но, пока искали деньги, выдался дождливый год, речушка вырвалась из берегов и снесла пару мостов. Нужда в инвестициях пропала, и бездомные, селившиеся в ее русле, вернули свой лагерь на прежнее место. Палатки, кибитки, балаганы, драные матрасы, горы пакетов, набитых предметами канувших жизней, тянутся около километра через окраины города.

«В Чили много старых домов с привидениями, больше, чем где­-либо в мире», – говорит бомж Даниэль, когда мы сидим у костра, в чьем отсвете метрах в двадцати виден блеск быстрой воды, от которой тянет сыростью. Даниэль отказывается от протянутой мной фляжки с бурбоном и поясняет: «Я как раз сегодня в ночь заступаю на дежурство, мне нельзя. Я сторожу привидения в одном особняке. Хозяева живут в Европе, я со сменщиком присматриваю за домом». «И что, привидения хоть поспать дают?» – интересуюсь я, сделав глоток. «Я привык к ним почти, – говорит Даниэль. – То свет выключат, то телевизор, то уронят что­-нибудь, ходят туда­-сюда, скрипят паркетом». «Не страшно?» – «А чего их бояться? Я жизнь прожил, скоро сам с ними гулять буду...» – говорит Даниэль, и я поеживаюсь не только от холода.

Иду вместе с Даниэлем в город, решив проводить его на дежурство. По дороге заходим к его знакомому – глухому бездомному, живущему на выезде из подземного тоннеля. Закуток за рабицей на приступке занят матрасом, кругом развешаны пакеты и страшно воняет мочой. Мимо в двух метрах мчатся и громыхают по шести полосам автомобили. Даниэль не смог растолкать приятеля, ибо тот был пьян, и мы отправились дальше. «Мне хорошо, я на работе моюсь и стираю», – говорит Даниэль, заметив, что я все еще зажимаю нос пальцами.

Утро изгоняет призраков. Амфитеатр гор вокруг Сантьяго. Государственный флаг площадью с половину футбольного поля полощется над Ла­-Монедой. Исписанный граффити университет, чьи студенты каждую неделю выходят протестовать против всего на свете и против высокой платы за обучение в частности. Вкрапления колониальной архитектуры в современный ряд высотных чернильниц. В этих старых домах отыскиваются увитые бугенвиллеей дворики, лоснящийся паркет, резные деревянные балки и дубовые панели на стенах, арки, колонны, витражные двери, витая чугунная лестница...  

В конце ноября здесь начало лета – отвесно стоит солнце, печет, и на рыночных площадках благоухают нагретые корзины с первым урожаем клубники. Редко где увидишь такой парад парадных, как в Сантьяго. Двери домов этого города можно и нужно коллекционировать. Они расплываются своими золочеными решетками или клинописными орнаментами в лаковых капотах автомобилей, проносятся в зеркалах заднего вида, переливаются в начищаемых кожаных ботинках. Здесь, в Чили, исполнилась моя детская мечта, родившаяся после «Неуловимых мстителей»: сесть на трон к чистильщику обуви и распахнуть газету, подставив под его щетки и фланелевые полотенца сначала одну, затем другую ногу.

Вонючий и богатейший рыбный рынок, чье здание – чугунные кружева модерна – напоминает вокзал Ватерлоо, и в самом деле выстроен в 1860-­х английским архитектором. В ресторанчиках, расположенных под той же крышей, любая рыба великолепна. Хорош густой суп из моллюсков в раскаленной сковороде и с непременным песком на зубах. Рапсод с гитарой обходит столики. В честь Виктора Хары ссыпаю ему несколько монет. За ним медленно движется старуха-попрошайка с палкой. Старуха так благоухает, что мелочь ей сыплют только затем, чтоб поскорей ушла; однако она не торопится.

Встает вопрос о том, как добраться до Сан­-Антонио – к океану, где царит водный простор, узкие гористые улочки разбегаются по склонам холмов и рыба свежее на два часа, которые требуются, чтобы преодолеть сотню верст и выйти на пирс небольшого городка Сан­-Антонио. Здесь вы с неизбежностью увидите, как рыбаки разделывают улов кальмаров. На застеленном жестью верстаке они отрубают им головы и на тележке вместе с потрохами сбрасывают у края пристани в океан, где тут же вскипает туча пеликанов, рассекаемая лоснящимися торпедами морских львов. Анды и океан –  великолепная оправа Чили. Краеведческие подробности мне лично были не столь интересны: я равнодушен к индейским примитивизмам. Восхищавшие Эйзенштейна маски, барельефы, статуэтки с гипертрофированными причинными местами – символами плодородия – кажутся интересными только в разряде обновок для Хэллоуина...  

Снова к океану. В Вальпараисо вдруг начал чихать и кашлять, першило в горле и слезились глаза – выяснилось, что по четвергам студенты бодаются с полицией, а сегодня пятница, и со вчерашнего вечера дымка слезоточивого газа еще не рассеялась.

После затертого, замызганного Вальпараисо, живописно раскинувшегося по грядам холмов, и осмотра портовой бухты, в которой стоит самый крупный парусник в мире и три линейных корабля, а морские львы загорают на суриковой оконечности киля разгруженного парома, привезшего из Японии пять тысяч «тойот», отправляюсь в Исла-Негра – дом­-музей Пабло Неруды. Выстроенный нобелевским лауреатом в виде корабля, он своими продолговатыми контурами повторяет очертания границ Чили.

В Исла­-Негра – самый красивый океанский прибой, который я когда­-либо видел: сосны и песок на берегу, живописные рифы, разбивающие океанские холмы в пенные столбы, шатры и фонтаны. Неруда, вероятно, опасался океана, ибо чем еще, как не неврозом, объяснить его болезненное увлечение морским делом: обеденный стол из штурвала, письменный стол из обломка палубы, коллекция женских идолов, увенчивавших буш­приты, грудастых, золоченых, одна даже в матроске и берете; бесчисленные якоря и цепи, парусники в бутылках, морские карты, секс­танты, астролябии.

И вот что интересно – в Сантьяго нет обязательных, как, например, в США, оград у отвесных площадок, пригодных для дельтапланеристов и парашютистов. О причине этого явления я как раз и задумываюсь, пролетая над затянутой дымкой столицей Чили и всматриваясь в нарастающие под крылом близкие горы... Внизу проплывает красивая страна, где национальный вид транспорта – ходящие как часы пульмановские автобусы, где все пустыри превращены в футбольные площадки, где виноградниками занят каждый плодородный клочок склонов гор и долин.

Всего через полтора часа самолет садится в столице Аргентины: континент на этой широте уже довольно узок. Самое странное в Буэнос-­Айресе – то, что город находится на берегу крупной реки – Ла­-Платы, – и при этом нигде в городе она не видна. Объясняется это, вероятно, тем, что воды реки мутны и грязны – уж не знаю, через какие почвы она протекает: это самая неопрятная река из всех, которые я видел: даже Миссисипи покажется слезой, если сравнивать ее по прозрачности с кофейной жижей Ла-­Платы. Буэнос­-Айрес огромный и разнообразный город. От трущоб у реки по дороге к старому аэропорту – до помеси Парижа и Мадрида с элементами Манхэттена на больших просторах. Раздражают только имперского размаха мраморные торты­мемориалы. На улицах в еще голых кронах благоухает синим пламенем зацветшая жакаранда, встречается желтая акация, платаны и, конечно, бугенвиллея.

В Буэнос-­Айресе есть улица Борхеса, начинающаяся от его любимой Итальянской площади, но нет персонального музея писателя. В доме, где он родился, небольшом, красного кирпича теремке, располагается парикмахерская, в которой невозможно не постричься.

Огромный, прямо-­таки бескрайний город неизбежно разнообразен, но бедность или богатство районов не слишком легко различить, основываясь лишь на впечатлениях об архитектуре. Приметами бедности выступают дети­-инвалиды, магазины ширпотреба, более сгущенная пешеходная толпа, меньшее количество красивых людей, которых в Аргентине в достатке (согласно местной пословице, мексиканцы произошли от ацтеков, перуанцы от инков, а аргентинцы – от кораблей).

Улетаем через три дня и, миновав Атлантику, над Дакаром погружаемся в Сахару. Ветер на нашем эшелоне попутный, и скорость самолета приближается к 1140 километрам в час. Вдруг вспоминаю, что улица, на которой жил Эйхман, носила имя Гарибальди, что в Дакаре израильтяне сели на дозаправку... И представляю, как накачанный транквилизаторами лысый человек в очках, убивший миллионы людей, смотрел отупело в иллюминатор и видел сквозь жирный блеск винтов взлетающей «Бристоль Британии» расплавленную пустыню, колышущуюся над горизонтом, перед которым нет ничего, кроме лиловых, напоминающих силуэты людей, вскинувших руки, кустов тамариска и цепочки бредущих по гребню бархана верблюдов.


первая полоса

Декабрь-Январь 2016-2017

Подпискана CN traveller

Первые 30 подписчиков на 6 номеров получают реконструирующее средство для волос с маслом иланг-иланга от Secret Professionnel by Phyto.

подписаться

Цифровыевыпуски
CN traveller

facebook

CN Traveller
в Facebook

vkontakte

CN Traveller
в Vkontakte

Twitter

CN Traveller
в Twitter

youtube

Видео-канал
cn traveller

instagram

CN Traveller
в instagram

Instagram
google+

cn traveller
в google+