You are viewing the Russian CN Traveller website. If you prefer another country’s CN Traveller website, select from the list

путешествие На пляж

Следы на песке

Испанские замет­ки писателя Михаила Гиголашвили

Михаил Гиголашвили

Позади – тряска автобуса, осво­ение номера в пансионате и первый выход на пляж. По дороге ноги занесли в магазинчик. Чем-то похож на деревенский. Навалено всего понемногу, в основном пляжного, летнего и спиртного. Это и понятно: я – километрах в ста южнее Барселоны, на пляжной полосе между городками Камбрилс и Салоу, где в ядерной мирной реакции тянутся друг за другом отели, апартаменты, гостиницы, санатории. Где-то тут и мой пансионат. В сентябре людей меньше, солнце – добрее, море – теплее. Побережье назы­вается Costa Dorada. Берег с позолотой. Золоченый берег. Эль­дорадо, словом.


Песок пляжа желто-коричнев и бугрист – будто стянули шкуру с варана и разостлали сушиться под неторопливым солнцем. Изъеден тысячами следов. Чьи они? Кто их оставил? Мавры, инквизиторы, тореро, мараны, конквистадоры, идальго, доны, гранды... Ходили, ходили, готовились и собирались, отплывали и прибывали, грузились и сгружали, прощались, плакали... Уходили на поиски нового неба, а привозили вместо облаков блеск золота. 

Пальмы, крики, песни, гитара и лавр, которым действительно пахнут ночи. И непонятная быстрая речь – хр-хр-хр... алау, улау, оля... лоп-хес... 

Над пляжем – облака с полотен, будто тут стоял Веласкес, весь в красках, обласкан и ласков. На песке – дети, собаки и люди. На зеленой глади моря – белые парусники, цветные моторки и яркие матрасы. Спокойные люди загорают под неторопливым солнцем. Через дорогу от пляжа, за забором, возится испанская семья. Слова речи непонятны, но интонации ясны. Вполне можно не понимать смысла, но постигать суть. Можно воображать какие угодно диалоги. 

В щель зеленого забора видно: шумливые дети играют с толс­тым щенком. Мама 56-го размера возится с детьми. Отец в майке ковыряется в машине. А бабушка в черном орудует на летней кухне, из-под навеса которой уже ползет запах жарящейся рыбы. На плите, в сковороде размером с покрышку, желтеет паэлья. 

Испанцы ни на каких чужих языках говорить особо не расположены, но доброжелательны и вежливы. Чем-то напоминают прежнее население нашего Черного моря. Коренасты, шустры, невысоки, волосаты с обеих сто­рон, коротконоги. Вылитые кав­казцы по виду, жестам, манерам. Частят испанской скороговор­кой. Слова – как в цепочке, звена не вытащишь, плотно пригнаны и надежно связаны. На приезжих смотрят вежливо, но как-то пусто и мимо – так, очевидно, хозяин стада смотрит на своих овец, которых ему предстоит стричь, доить и кормить. У многих мужчин за тридцать явно намечены животы (любят подолгу сидеть в ресторанах). 

Зато все русские мужики, встреченные на пути из Камбрилса в Салоу, были с необъятными брюхами. Видимо, эти два поня­тия – «деньги» и «брюхо» – в рос­сийской действительности неразрывны. Еще Тургенев писал, что любой русский мужик, став старостой, тут же начинает воровать и жиреть. Даже если мужика переименовать в «господина» или «товарища», суть его останется прежней – мужицкий ум короток, но упрям, как кабаний член: мне, мне, мне, а там пусть все горит огнем, летит кувырком, идет пропадом и сгинет под топотом. 

Впрочем, на море не только старосты, но и все остальные едят день и ночь по принципу: «завт­рак никому не отдавай, обед рубани сам, полдник укради у товарища, а ужин съешь втихомолку под одеялом». Например, в моем пансионате расписание приема пи­щи такое: «Завтрак – с 8 до 11, обед – с 1 до 4, ужин – с 7 до 11», и как ни пройдешь мимо жевальни, обязательно видишь через стекло, как шведский стол переходит в испанский ужин. 

Юные Кармен ходят в пляжных костюмах. Прекрасные смуглые лица. В ушах и носах железки. На пле­чах – татуировки: синяя кошка жмется, жеманится в такт движениям, тюльпан складывает лепестки при ходьбе. Роза на ягодице строит рожицы, капля росы норовит попасть в трусы. 

Ночь была – глаз выколи. А утром пляж причесан, как жених. Очевидно, у небесного дворника есть большая метла, которой он каждую ночь прибирает за людь­ми, журя их в сердцах, однако не гневаясь – какой смысл сердиться на детей? Так, разочек полыхнет – и улыбается себе в усы. 

За спиной – перебранка трех официантов в пляжном кафе. А ощущение от интонаций такое, что это корабельная команда из убийц и мародеров делит не добытое еще золото, и один бородатый кабальеро уже убит ножом, хотя до золота еще далеко, океан коварен, капитан бредит в опиумном сне, а сама каравелла скоро потерпит крушение на рифах.

В Барселоне на главном буль­варе – толпа со всего света. Шуты и клоуны вертятся среди турис­тов. Вот маскообразный белый живой манекен сидит на золотом унитазе, откуда время от време­ни доносится урчание воды. Восторг зевак. Дудит в берцовую кость абориген, похожий на оде­того в джинсы орангутанга. Воет заунывно, как на похоронах, постукивая об асфальт камнем в такт неизвестному ритму, хранимому в закоулках темной души. Какие-то подсолнухи на ходулях танцу­ют твист. Играют на банках с водой шустрые азиаты. Факиры лопают огонь и плюются серой. 

Дома барселонских богачей – в мозаике, резьбе, скульптурах и инкрустациях, с балкончиками и щедрой позолотой. Много узорных решеток, скульптур, мраморных вставок, врезок и ко­лонн. Странные, удивительные строения поражают силой камня. На площади дома окружают статую Командора, открывшего секрет земного шара. Он указывает вечным чугунным пальцем: «Двигаясь на запад, попадешь на восток». Под его рукой продают попугаев, черепах, варанов, канареек. Режут профили, пишут анфасы, плетут африканские косы. Танцуют фламенко, бьют чечетку, вертятся колесом. 


Пожилая женщина в плаще-болонье наяривает на аккордео­не «Катюшу». Лицо родное, советское. Между песнями спросил у болоньи: «Откуда, родная?» – «Из Воронежа». – «Каким вет­ром?» – «Дочка замужем была, да муж выгнал. Вот и побираемся», – она честно посмотрела на меня. Дал ей денег: «Сулико» можешь сыграть?» Понимающе хмыкнув, она поправила баян и громко объявила, удивляя посетителей кафе: «Посвящается Иосифу Виссарионовичу Сталину! Любимая песня вождя мирового пролетариата и грозы империалистов! Чтоб им пусто бы­ло!» – добавила она тише и потом долго и неумело играла «Сулико», перемежая ее «Подмосковными вечерами» – очевидно, вождь их тоже любил. 

Бойкая экскурсовод рас­сказала, что Мигель Сер­вантес попал в камеру к бандидос, которые потребовали, чтобы «писака» развлекал их историями посмешней, а не то вторую руку потеряет (первую оторвало ядром). Что делать? Одной рукой не защи­титься. Пришлось начать «Дон Кихота» и стараться, чтобы посмешней. Посмей не стараться, когда такие слушатели и судьи! Главный бандидос был доволен, взял его под свою опеку и давал курить гашиш, который получал от амиго из Марокко. 

После гашиша пошло еще смешней. Мигель читал по вечерам уже не только для тюрьмы, но и для тюремщиков. Из его су­па исчезли кости, и вместо них появилось мясо. После мяса Дон Кихот окреп и начал напропалую  биться с врагами и падать на ба­лах. Было очень смешно. Но по­том глав­ного бандидоса увезли на плаху. Гашиш пропал. И тю­ремщикам надоели россказни про дурака с тазом на голове. Мясо в супе опять превратилось в кости. И Дон Кихоту пришлось отлеживаться на заднем дворе, набираясь сил. Но когда другой скучающий бандидос стал ­давать Мигелю по башу опиума за главу, Дон Кихот ожил и окончательно умер только через полгода, когда безрукому Мигелю пришла пора выходить на свободу, где его ждали другие дела и заботы. Отсюда вывод: сиди дольше, пиши смешней. Бандидос это любят. Смех их расслабляет – ножа в руках удержать не могут. 

Вечером над пансионатом низкие, крученые облака. Дело­ви­то куда-то ползут. Хоть бы ночью небесный сторож не забыл поставить на вахту беспечный ветер. Тогда облака уйдут прочь и откроют желтую улыбку солнца. А пока – сидеть на балконе, пить виски и смотреть на море. 

Внизу играют интеллигентные западные дети. Никто не орет, не пищит, не визжит, не плачет, не дерется. Все чинно-благород­но роются в песочке или за сто­ликами вместе со взрослыми тянут через соломинку кока-колу, глазеют по сторонам, постигают с детства этикет этики. Потом в жизни очень пригодится. 

А после долгого прослушивания испанских песен стало ясным: если надо чисто и аккуратно убить человека, то лучше всего привязать его к динамику и заставить слушать громкое и заунывное, без начала и конца, испанское пение под загробный стук кастаньет, будто скелеты танцуют ламбаду. 

Ночью бог, вместо того чтобы убирать пляжи и солить моря, занимался разбоем и грабежом – полыхал молниями, бил громом, корчевал деревья и дебоширил в гавани, переворачивая невинные корабли, ломая хребты мачт и срывая покровы парусов. Хватит, бог, успокойся, отдохни! Корабли ни в чем не виноваты! Они – только покорное дерево, глупое железо и простодушная ткань. А главные бунтовщики, которые рыскают по твоим владениям и разнюхивают твои секреты, – это люди, не корабли.

На пальмовой аллее познакомился с инженером из Москвы. Он, как и я, уже десять лет работает в Германии по контракту, а раньше часто бывал по служебным делам в моем родном городе, о чем с ходу и стал вспоминать:  «Господи, как было хорошо в Тбилиси! Сказка! Помню, поехали мы контракт подписывать. После официальной части повели нас в ресторан на фуникулере, на го­ре Святого Давида. Сидим на ве­ранде. Май, божественная пого­да. Весь город в дымке. Лежит, как на блюдечке. Справа, помню, там замок на обрыве стоял и дома к скале прилеплены...» «Метехи, Ортачала», – подсказываю я. «Вот-вот. Кто-то играет в зале на рояле. Ветер раздувает занавески. Стихи, тосты, глаза красавиц... Пение. Ощущение братст­ва, покоя, гордости и правоты... Стол, конечно, ломится. Я выпил уже достаточно. Вдруг вижу: два повара выкатывают на веранду тележку с ящиком сливочного масла, примусом, котлом и горой сырых цыплят. Думаю – что такое? Дверью ошиблись? Ничего подобного! К нам пришли! Повара поприветствовали нас, выпили по рогу, разожгли примус, развернули брикеты, покидали их в котел. Дождались, чтобы масло закипело, и начали окунать в это желтое варево цыплят! Берут за крылышко, окунают на пару минут – и готово: шипит на тарелке! Такой вкуснятины я в жизни не ел, хотя и поездил по миру... Эх, да что говорить? Мне хотелось прямо с этой веранды взлететь в небо! Я не шучу!» 


Я знал, что не шутит. Я даже был уверен в этом. Потому что вырос возле этой святой горы. И знаю, как пахнет май. И как хорошо виден с фуникулера город, дом и двор. И какими обольстительно-тайными могут быть глаза гордых красавиц. 

Поговорив о том, о сем, сошлись на том, что людей сердечнее, талантливее и гостеприимнее, чем в свое время в Тбилиси, нам уже нигде не встретить. Однако обрывки цепей, разорванных при ломке советского мира, сейчас больно бьют по остаткам общества. Нет желания прозябать в рабстве, нищете и произволе. Да и после стольких лет в Европе вряд ли уже возможна дорога назад, в нашу недостройку. Одной рукой за два места не ухватишься, надо выбирать. 

Помолчали. Выпили «Столичной», произведенной в Мадриде. Инженер рассказал, что оформляет бумаги на развод: женился на немке, а жить не может – разные менталитеты. Же­на по имени Армгильда живет своей жизнью, вопроса «где была и что делала» задавать не позволяет, ез­дит куда вздумает и ходит по кафе и рес­торанам: «А я в гро­бу видел эти немецкие рестораны! Чего туда ходить? Только деньги тратить! Немецкий ресторан – это ж морг, где вокруг белых столов сидят мумии и молча жуют человечину! Когда я ем, я глух и нем! Спасибо за такое угощение! В столовой крематория обедать веселее!» 

Бог медитеран отходчив: энергично побушевав ночью, к утру он успокоился, впал в паралич ранней сиесты. Небесная баранта постояла-постояла да и побрела к другим лугам. А солнце с нео­добрением нависло над пляжем, прикидывая, что можно еще высушить и привести в порядок после ночных проделок излишне темпераментного юного ветра, родившегося этой ночью. 

Южные идолы вообще отходчивы, ленивы и щедры, не в пример сердитым северным богам – угрюмым, холодным, брезгливым, которые могут месяцами дуться на людей и завешиваться от них туманом. В отличие от своих безалаберных и незлобивых южных коллег, северные боги мстительны и злопамятны. От них человеку всегда приходилось прятаться и спасаться. А как это сделать, если не пораскинешь мозгами?.. Поэтому наука и техника пошли вперед на севере, в то время как юг остался на уровне рукоделья и ремесел. Прогресс не живет под пальмой с дармовым кокосом... 

Пляж подсох. Ямки темны от влаги, а верхушки бугорков уже посерели. Песок принимает первый загар со скрипом, но покорно. Он знает, что это неизбежно. После ночного шторма море еще страдает одышкой. Пульс волн то замирает, то частит. И ни одна волна не похожа на другую, как и всякий акт творчества. Возле переодевалки, на песке – какие-то странные овалы, похожие на отпечатки пальцев, будто их оставил бог перед тем, как уйти на дневной покой.


Под солнцем хорошо зани­мать­­ся психоанализом с самим собой: и близкие избавлены от ску­лежа, и деньги на лечение экономятся, и время быстрее идет. Сам себе врач, сам себе пациент: «Больной, вы разве не знаете, что для счастья надо изъять из сознания все, мешающее счастью?» – «Знаю. Уже изымаю». Изыми – и будь счастлив. А что не изымается – забудь, сдай в утиль, оно и отомрет само собой, как ненужное, по злой теории Дарвина. 

На пляже люди впадают в детство: напялив панамки и трусики, роются в песке, копаются в грязи, кидают в море камешки, плюют в прибой, крутят обруч или бродят парами, поедая мороженое. Зачарованно глазеют по сторонам детскими глазами. Разевают рот на все, что идет, бежит, летит или плывет. Лапшу с ушей развешивают на общий плетень. Забыты домашние пробле­мы. На первый бал выходит глобал. Где вкуснее мороженое – у этой толстой дуэньи или возле той паэльи? В каком ресторане рыба хрустит лучше? Где музыка визжит громче? Как найти туалет? Где наш билет? Панамки-бананки. Шлепанцы-халаты. В каком сервис-шопе доступней талон? Где телефон? Это какой район? Ночью мигает дископлафон. Утром – море и сон. Первород­ный бульон. 

Инженер из Москвы (после второй «Столичной») пугал, что скоро-де ударит в Землю невиданный метеорит, продырявит ее насквозь. Вся вода уйдет в щель. Начнется вечный отлив. Посте­пенно дно морей и океанов обна­жится. Люди будут сидеть на краях огромных бездн, заваленных миллионами тонн морской тухлятины. Без воды загорится тайга и сельва. Вспыхнут джунгли. Затянутся дымами небеса. И люди погибнут от вселенского смрада раньше, чем от жажды и голода. Потом Земля высохнет и станет похожа на череп. Впадины океа­нов-щек, горы скул и полюс лба – вот что останется от Земли. Радостный прогноз... Давай лучше мадридской «Столичной» выпьем, пока метеорит в полете и море еще не ушло. 

Ночью метеорит не прилетел, но пляжное кафе, возле которого я обычно загораю, ночью было кем-то взломано. Сквозь пустую витрину виден пол в битой посуде и разноцветных лужах. Валяются ложки, ножи, пакетики чая. Агрегат для соков разворочен кувалдой. К деревянному порогу прибита гвоздем раскрытая веером колода карт. К картам никто не прикасается – полиции еще нет. Сын хозяина не уплатил карточный долг, за что отец и поплатился. Вот тебе и испанские нравы! Не все так тихо, как кажется! 

Скоро похолодает. Подует с моря ветер. Отдыхающие бросят мячи и воланы. Встанут, оглянутся. Застыдятся своей наготы. Напялят одежду и превратятся в скучных взрослых. И уедут. Станет холодно. Бог тепла – скряга и жмот, все под себя жмет. Даст погреться три-четыре месяца, а потом – все, баста, адиос до лета. 

На море приезжать весело, а уезжать – грустно. Счастливы те, кто живет рядом с морем. Правда, они подчас не замечают его, как муж не видит каждоднев­ной красоты жены. Но это их дело, их супружеские отношения, в которые влезать не стоит. 

В последнее утро, как обычно, по приморскому бульвару поедет мусорная машина и будет мохнатыми клешнями сгре­бать в свой ненасытный кожаный зоб мусор с земли. А потом, как всегда в полдень, спортивный самолетик чинно протащит на тросе дельтапланериста, похожего на крылатую душу, привязан­ную к телу.



Читайте также:

Марина Степнова, «Каков фрукт»

Аркан Карив, «Из Израиля в Вашингтон с министром»

Алексей Моторов, «Эхо Королевского озера»

Юз Алешковский, «Как мимолетное глазенье»

Зиновий Зиник, «Среди омаров и миллионеров»

Захар Прилепин, «Бес сравнений»

первая полоса

Декабрь-Январь 2016-2017

Подпискана CN traveller

Первые 30 подписчиков на 6 номеров получают реконструирующее средство для волос с маслом иланг-иланга от Secret Professionnel by Phyto.

подписаться

Цифровыевыпуски
CN traveller

facebook

CN Traveller
в Facebook

vkontakte

CN Traveller
в Vkontakte

Twitter

CN Traveller
в Twitter

youtube

Видео-канал
cn traveller

instagram

CN Traveller
в instagram

Instagram
google+

cn traveller
в google+