You are viewing the Russian CN Traveller website. If you prefer another country’s CN Traveller website, select from the list

путешествие В город

В Монтрё – и больше никогда

Писатель Максим Д. Шраер вспоминает семейство Набоковых

Максим Д. Шраер

Писатель Максим Д. Шраер рассказал Condé Nast Traveller о своей короткой поездке в этот город на Женевском озере и последней встрече с Дмитрием Набоковым. 


После бессонной ночи, проиг­ранной земной оси при перелете из Бостона в Цюрих, воскресный поезд местного сообщения бьет по стереотипам. Кондукторы неприветливы, в вагонах грязно и душно, а попутчики похожи не на швейцарцев, а на достоевских персонажей. Всю дорогу из Цюриха до Лозанны я наблюдал за господином с испитым лицом и видавшей виды дамочкой, которые хоть и говорили по-французски с характерной женевской ленцой, хоть и потягива­ли бельгийское пивко, яростно обсуждая актрис из глянцевых журналов, но при этом были с виду вылитые Мармеладов и Катерина Ивановна. Задремав на полпути, я проснулся с мыслью о том, как же похожа на эти места Эмиш-Кантри в Пенсильвании, – вот только в заоконном швейцарском пейзаже недоставало бугристых лугов, утыканных силосными башнями. Проплыл старинный фермерский дом; у ворот сутулились сетчатые оранжевые мешки с луком, а на горизонте висели альпийские предгорья. Когда по всему окоему раскинулись высокие Альпы, у молодого общительно­­го соседа, итало-швейцарца родом из Лугано, вдруг пошла из носа кровь. Одной рукой он придерживал носовой платок, а другой жестикулировал, обраща­ясь то ко мне, то к пейзажу, и все повторял: «How beautiful!»

Поясняю: в декабре 2011 года я остановился в Швейцарии по пути в Крым. Я направлялся в Монтрё, чтобы увидеться с Дмитри­ем Набоковым – единственным сыном и наследником писателя. Надо было кое о чем расспросить его в связи с книгой, которую я обдумываю и медленно пишу уже больше 15 лет. И вот я ехал на два дня из Цюриха в Монтрё, то вчитываясь в ланд­шафт, то разглядывая соседей по вагону, то размышляя о пред­стоящей поездке в Крым, где почти сто лет назад юный Влади­мир Набоков расставался с Рос­сией. В Лозанне я пересел в электричку, которая идет вдоль бере­га Женевского озера мимо Веве до Монтрё, а п­отом вниз по диагонали до с­амой Женевы. 

Я не был в Монтрё девять лет. Тогда, в конце ноября 2002 года, мы с женой приехали миланским экспрессом в пургу, потом спускались по слякотным улицам от вокзала к озеру. А теперь стояла божественная погода: ясно, солнечно, безветренно. В такие дни Владимир Набоков, который прожил в Монтрё с 1960 года до самой смерти в 1977-м, любил прогуливаться по набережной с блокнотиком в руках и свертком газет под мышкой. В мой прошлый приезд бронзовый памятник уставшему от безвыездной славы писателю еще стоял в фойе «Палас-отеля», а пожилые швейцары помнили живого Набокова и за вознагра­ждение объясняли, как найти комнаты на верхнем этаже отеля, кото­рые некогда занимали В. и В. Оттуда, как на шахматной доске, в час заката просматрива­ются фигуры прошлого и буду­щего. В Монтрё мало что изменилось за эти годы, вот только обновили фасады и позолотили позументы отелей, а Набокова-статую перенесли на лужайку. Там он и коротает дни непохо­жим на сочинителя пузатым мандарином, потупившим взор и отвернувшимся от своих соотечествен­ни­ков – Эллы Фицджеральд, Би Би Кин­га и Рэя Чарлза.


В глазах историков этот живописный городок на берегу Же­невского озера прежде всего ас­социируется с подписанием Кон­венции Монтрё 1936 года. Этой конвенцией СССР, Турция, Бол­гария и другие страны надеялись урегули­ровать статус черноморских проливов. Для большинст­ва приезжих Монтрё – прежде всего город музыки и музыкантов: джаза, классического рока и блю­­за, – где на набережной туристов встречает монументальный Фредди Меркьюри в позе артиста-чечеточника. А для ме­ня Монт­рё всегда был городом Набокова. Точнее, городом Набоковых – Владимира, Веры и Дмитрия...

До встречи с Дмитрием о­ставалось два часа. Отель Royal Plaza на берегу озе­ра был банальным, но надежным выбором. Я поговорил по скайпу с женой и дочками. Из кафе на набережной я понаблюдал за народным гуля­­ньем, а потом не выдержал и присоединился к толпе воскрес­ных фланеров. На лужай­ках, расположенных между набережной и главной улицей города, были расставлены скульптуры, сработанные из кустов терновника. Целый зверинец – зайцы, лошадки, какие-то еще диковинные существа. Набоков мог бы их разглядеть из окна «Палас-отеля». В палатках и лотках торговали всяким провиантом и сувенира­­ми местного производст­ва (пивные кубки, выделанные ко­жи, вязаные шарфы и шапки). Еще по дороге с вокзала в такси мне объяснили, что перед Рождеством в Монтрё съезжаются из окрестностей местные жители, чтобы погулять и отоварить­ся. Контраст между этим праздником швейцарских бюргеров и набо­ков­ским ду­хом, витающим над Монтрё, стал особен­но ощутим в предзакатный час, когда на озеро опустилась лило­вая дымка, а на противополож­ном берегу пе­ристые облака так неповторимо рифмовались с вершинами альпийских гор. (Интересно, ви­­дел ли Набоков знаменитый пожар в городском казино в декабре 1971 года, кото­рый воспели в своем культовом альбоме Deep Purple?)

К Дмитрию Набокову я приехал чуть раньше условленного времени. Незадолго до нашей встречи он переехал в новую квартиру в районе Шерне. Это совсем недалеко от многоэтажной виллы, где Дмитрий прожил много лет в квартире, изначаль­но предназначавшейся для его матери. На старой квартире я был у него в гостях в свой пер­вый приезд в Монтрё. В прош­лый раз был обильный италь­янский обед под крас­ное вино, потом сладкое и люби­­мый Дмитрием грушевый брен­ди. Набоков уже тогда был в кресле-каталке, но с азартом говорил о моторной лодке во Флориде и о вождении машины, вспоминал, как до болезни он прямо из до­му любил на вертолете махнуть на горно­лыжный склон. За ок­нами квартиры были видны ус­тупчатые виноградники, улочки Монтрё, черепица крыш, а еще ниже – озеро и горы. А еще я пом­нил его поющим из «Бориса Го­дунова» на университет­ском фестивале и стоящим перед бывшим кабинетом своего отца – в футболке с надписью Politically Incorrect. 

Я обошел новое пристанище Дмитрия Набокова – марсианский дом, выстро­енный из холодного серебра. Дмитрий занимал квартиру на первом этаже. В фойе в списке жильцов русские имена. Запомнилась фамилия, намекав­шая на писателя и вра­ча, у которого Владимир Набоков учился искусст­ву описывать хрупкую любовь на фоне буржуазного благополучия. Дверь открыла экономка дама в трау­ре, лет пятидесяти, ху­­­денькая, с нервным выражением лица. Она провела меня в «салон» и сказала, что «месьё» скоро бу­дет. На стене на фотографии – родители Дмитрия, загорелые, счастливые; это 1966 год, самый пик славы писателя. И еще одно фото, с нансеновского паспорта Веры Набоковой. Рядом с ее фотографией вклеена фотография маленького мальчика, который держит в руках мехового зверь­ка, – видны только ушки, бусинка левого глаза и верхняя часть мордочки. А под фотографией слова Signature du titulaire и подпись Véra Nabokoff. За стеклянными дверцами серванта хранились разные модели «феррари» и какие-то призы, увенчанные фигурками кроликов. На сервант приземлился вертолет, а на буфете стояла модель катера. 


Я услышал грохот и скрежет, и в гостиную въехал Дмитрий Набоков. Даже в инвалидном кресле он казался великаном. Одетый в розовую рубашку поло и шорты, он возвышался над предметами обихода, книга­ми, пианолой. Я поцеловал его в желто-шафранную щеку, потом достал из рюкзака подарок – черный шарф с красными и серыми полосками. Дмитрий приложил шарф к шее и сказал по-русски: «Трудно подобрать, что нужно человеку». Я долго не мог уста­новить айпад, пришлось подпирать десятком толстых словарей. Наконец Дмитрий вписался в эк­­­ран; мы начали рабочую запись. «Как нам лучше, по-русски или по-английски?» – спросил я. «Как хочешь, – ответил Дмитрий. – По-итальянски, по-фран­цуз­ски». Мы проговорили почти два часа. Говорили мы сначала о его родителях и их браке, о перипетиях эмигрантской жизни, о его детстве и религиозном воспитании, о бегстве из Европы. Потом заговорили о послевоен­ной Америке его детства и юности (он испытал на себе подколодные предрассуд­ки англосаксонского истеблишмента), о­б оперном пении (он де­бютировал в «Богеме» в Ла Скала вместе с Паваротти), об искусстве перевода (он только что получил премию за выполненный им итальянский перевод «Волшебника») и просто ни о чем. Расстались мы так, как расстаются ненадолго, не навечно, и Дмитрий обещал к следующей встрече подобрать интересующие меня материалы.

На следующее утро я в тран­се прошел несколько километров вдоль берега озера, будто доказы­­вая себе, что Набоков-отец прав, что память бессмертна, а пространство побеждает время. Бы­ло пасмурно, сыро, этакая классическая декабрьская погод­­ка для этих мест. Время от времени сквозь пелену дождя и тумана я видел справа на воде яхты в голубых накидках, а слева голые виноградники на склонах. Рыболовы в капюшонах ежились и дымили сигаретами. Потом передо мной предстал байроновский замок, составленный из ладей и офицеров. Это был Шильон, который вообще-то Шийон, да для русского уха неблагозвучно такое сочетание гласных и согласных – получа­ется не замок, а шиньон. 

Автобусом я добрался до центра Монтрё, а оттуда, ведомый памятью, дошел до кладбища. Вверх на смотровую площадку вела мозаичная лестница. Накрапывало, но к полудню немно­го проясни­лось. Я положил камеш­ки на надгробие писателя и его жены. Рядом кто-то оставил советского покроя жестяную лейку с надписью Cime­tière de Clarens. Стоя у могилы, я обдумывал тему следующего разговора с сыном Набокова... «В следующий раз возьму с собой дочек», – ду­мал я. Они к тому времени повзросле­ют, прочтут мои любимые рома­ны Набокова «Подвиг» и «Пнин». Изменятся лишь внешние атрибуты. Но ос­танет­ся озеро. Набережная, по которой гуляли Толстой, Чайковский, Стравинский. Лебеди на воде. И очертания гор, опус­тившихся на колени.

Дмитрия Набокова не ста­ло 22 февраля 2012 года. О его смерти я узнал из фейсбука и поначалу подумал, что это чья-то грубая мистификация. Я сидел, упершись лицом в экран лэптопа, вглядываясь в последние фотографии, на которых он так похож и на отца, и на мать. Всматриваясь в породистое лицо, я тщился различить печать смерти. Но вместо печати смерти пе­ред глазами нарисовался берег озера, дождливый день, проху­дившаяся лодка, намокшее письмо на ступеньках, рыбак с зеленым ведром и одинокий лебедь на зыбкой поверхности воды. А еще два месяца спустя я получил от американского коллеги фотографию надгробья на кладбище в Кларенсе. К высеченным на серо-сиреневом граните именам Владимира и Веры Набоковых теперь добавили имя их сына Дмитрия – оперного певца, гонщика и переводчика.

О других путешествиях Максима Д. Шраера читайте в его новой книге «В ожидании Америки» (Москва, 2013). Copyright © 2013 by Maxim D. Shrayer. All rights reserved, including electronic.


Читайте также:

Андрей Рубанов, «С видом на рассвет»

Андрей Рубанов, «Прощай, оружие»

Алиса Ганиева, «Падение»

Михаил Гиголашвили, «Следы на песке»

Марина Степнова, «Каков фрукт»

Алексей Моторов, «Эхо Королевского озера»

первая полоса

Декабрь-Январь 2016-2017

Подпискана CN traveller

Первые 30 подписчиков на 6 номеров получают реконструирующее средство для волос с маслом иланг-иланга от Secret Professionnel by Phyto.

подписаться

Цифровыевыпуски
CN traveller

facebook

CN Traveller
в Facebook

vkontakte

CN Traveller
в Vkontakte

Twitter

CN Traveller
в Twitter

youtube

Видео-канал
cn traveller

instagram

CN Traveller
в instagram

Instagram
google+

cn traveller
в google+